L. Fregimus Vacerro (fregimus) wrote,
L. Fregimus Vacerro
fregimus

Страх

Неправду говорят, будто, когда человек испытывает ужас, он боится чего-то. Эмоция первична, а рационализация ее, нахождение этого чего-то, приходит позже. Рационализация происходит от привычки думать не задумываясь: мы думаем, даже если и не собираемся думать, вот и придумываем невольное объяснение.

…всего оставалось перейти пустыню. Сочно-желтый песок до горизонта, невыносимо голубой купол неба без единого облачка, и белое-белое солнце почти в зените. Там, где такое солнце, люди не живут. Везде живут, живучие они, только под таким солнцем не живут. Но страшно было не солнца.

Почему было страшно, я не знаю. Тогда я не думал, даже попытки вспомнить не было, а потом вспомнить я уже не мог. Но в пустыне был ужас. Идти было недалеко — точка, в которой начиналось пространство, была сразу за горизонтом. Это я знал, но не рациональным знанием. Это такое знание, когда знаешь, где дом, когда механически идешь в булочную, куда ходишь каждый день, а думать, пока идешь, можно о чем угодно. Или вовсе не думать. Я не думал.

И еще я знал, что пересечь эту пустыню было бы безумием. Я не знаю, почему я это знал — был только ужас и это знание. Они были отдельно: ужас был, и знание было. Но никаких «потому что», никаких логических связей не было.

Над песком, метрах в пяти, неспешно летел бог, высшее существо. Это я сейчас говорю, что это был бог, это теперь у меня нет никакого сомнения в том, что существо было богом, — но тогда никакого называния имен не было. Я не думал, а когда не думаешь, вещи и явления никак не называются. Был ли бог единственным, или только одним из богов, я тоже не знаю.

У бога было семь одинаковых лиц. Каждое — исхудалое, скуластое, морщинистое лицо старого индейского вождя. Лица его были сложены в одной плоскости, четыре сверху и три снизу — как олимпийские кольца, только не пять, а семь. Бог равнодушно смотрел на меня — а может быть, и вовсе не смотрел, — и плавно и бесшумно плыл над пустыней. И еще он был страшен. Нет, не видом: вид его, хотя сейчас я бы неосторожно и назвал его страшным, меня тогдашнего нисколько не смущал. Но находиться рядом с ним было страшно. Это был такой же страх, как ужас пустыни, ужас в чистом виде, вне размышления. И в то же время, это был другой страх, другой экземпляр страха. Теперь у меня было два страха.

Когда я заметил бога, я начал знать, что единственная возможность пересечь пустыню — идти с ним рядом. Это было невыносимо страшно. Если бы у меня был хвост, я бы его поджал. Если бы мои уши были подвижными, я прижал бы их. Я шел под взглядом семи лиц бога, и мне хотелось сделаться маленьким и незаметным.

Я знаю, что нельзя говорить «начал знать». Это кажется бессмысленной фразой. Но это бессмысленно только для тех, кто думает. Те, кто думает, могут знать, могут вспомнить, если забыли, могут узнать, если не знали — спросить или в книжке прочитать. У тех, кто не думает, нет прошлого и будущего себя, есть только настоящий. Все, что я знал, я знал только в настоящий момент. Я не знал, знал ли я это минуту назад, буду ли я знать это через минуту — чтобы это знать, нужна рефлексия, мысли о себе, а мыслей у меня не было. Вот что означает «начал знать».

Я не знаю, защищал ли меня этот бог. Может быть, то страшное, которое было в пустыне, не рискнуло бы к нему приблизиться. Но я даже не знаю, умело ли оно приближаться и удаляться. Я не знаю, почему рядом с богом было страшно: ведь мыслей, попыток найти умственное объяснение страху у меня не было. Я даже не могу сказать, отличался ли один страх от другого — ведь, чтобы сравнить два страха, надо думать, а я не думал. Был только страх пустыни, и страх перед этим самым семилицым существом.

Страх чего-то описывают сослагательным наклонением, проигрывая в уме то, что может произойти в реальности будущего. Человек может подумать: меня могут убить или покалечить. Но у меня не было сослагательного наклонения. Чтобы представить в уме, будто что-то произошло, надо мыслить. Я не мыслил. Даже следа воспоминания о том, что я могу мыслить, у меня не было. У меня была цель — точка, в которой начиналось пространство. У меня было два страха. Была пустыня, и бог тоже был. А вот мыслей не было. Я просто шел. И дошел.

Точка, в которой начиналось пространство, была внутри матово-серого шара размером с теннисный мячик, разрезанного волнистой линией по экватору. Через раздвинутые половинки шарика можно было видеть, что внутренняя его поверхность была тоже равномерно серая, только оттенком светлее . Саму точку, конечно, было не видно — ведь это точка, ее нельзя увидеть — но я точно знал, что она находится посередине шара. Шар висел в воздухе прямо над моими покрытыми простыней ступнями.

Я попытался протянуть к нему руку, но руки были уже неприподъемны. Язык приклеился к сухому небу. Кожа была хрусткой, как целлофановая пленка, и невыносимо трещала от малейшего движения. «Точка… — прошелестел я. — Вот точка. Теперь дайте мне пить.»

— Сейчас, — ответил голос, — мы тебя до палаты довезем, и тебе дадут пить.

Шар с точкой, в которой начиналось пространство, становился все прозрачнее и прозрачнее, пока не растворился в воздухе окончательно.

Это воспоминание 15-летней давности, а помню я все много подробнее, чем реальные события того же времени.
Tags: brain
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 15 comments