L. Fregimus Vacerro (fregimus) wrote,
L. Fregimus Vacerro
fregimus

Во всем величье видел ты закат звезды ее кровавый

aldanov обратил внимание на любопытную метафору у Тютчева:

Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
"Я поздно встал - и на дороге
Застигнут ночью Рима был!"
Так!.. Но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всем величье видел ты
Закат звезды ее кровавый!..

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был -
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!


Почему «закат звезды кровавый» — ведь во времена Цицерона звезда Рима еще далеко не закатывается? Пусть Цицерону это неведомо, но Тютчев-то об этом знает.

Эта метафора разбирается в статье А. Белова и Б. Орехова «„Кровавый закат звезды римской славы“: о возможной связи текстов Ф. И. Тютчева и Цицерона».

Стихотворение написано через 10 лет после восстания декабристов; это тоже неспокойное время, хотя, конечно, это уже иная Россия. В нем — я не пересказываю статью, хотя мое понимание с ней и не расходится — речь ведь идет о том, как хорошо жить в «интересные времена», поэтому слова Цицерона здесь и ставятся в современность читателя. Блажен, кто пил бессмертье из чаши всеблагих, а самое нехорошее, что все-таки может приключиться с человеком — это прожить жизнь так, что никаких и воспоминаний не останется. Со многими ли живыми людьми вы знакомы? Сравните это число с числом людей, чьи книги вы читали — наверное, получится примерно поровну. А теперь задумайтесь, скольких из ваших знакомых будут знать незнакомые люди из следующего поколения или двух? Человек ощущает только свою собственную жизнь, а жизни других воспринимаются только в их словах и в делах (ну, и словах о делах, конечно). Конец этих двух разных жизней тоже различный; Цицерона мы знаем и через два тысячелетия. Собственная смерть — далеко не самая большая неприятность, которая может с человеком приключится: куда хуже жизнь, прожитая в безвестности в неинтересные времена. Не забывайте писать книги, если вам есть, что сказать, и делать дела, которые вам подсказывает сделать ваше внутреннее «надо» — жизнь в словах куда длиннее и значительнее. Стихотворение в основном, как я его понимаю, об этом; кровавый закат для Цицерона, его героя, — закат республики в кровавой гражданской войне — происходит в его время.

Цитата, которую упоминает Тютчев, из «Брута». Мне хочется перевести несколько абзацев из него, чтобы стало понятно, как эта мысль перекликается с мыслью Цицерона.

[328] Tum Brutus: ego vero, inquit, et ista, quae dicis, video qualia sint et Hortensium magnum oratorem semper putavi maxumeque probavi pro Messalla dicentem, cum tu afuisti. Sic ferunt, inquam, idque declarat totidem quot dixit, ut aiunt, scripta verbis oratio. ergo ille a Crasso consule et Scaevola usque ad Paulum et Marcellum consules floruit, nos in eodem cursu fuimus a Sulla dictatore ad eosdem fere consules. sic Q. Hort ensi vox exstincta fato suo est, nostra publico. Melius, quaeso, ominare, inquit Brutus. [329] Sit sane ut vis, inquam, et id non tam mea causa quam tua; sed fortunatus illius exitus, qui ea non vidit cum fierent, quae providit futura. saepe enim inter nos impendentis casus deflevimus, cum belli civilis causas in privatorum cupiditatibus inclusas, pacis spem a publico consilio esse exclusam videremus. sed illum videtur felicitas ipsius, qua semper est usus, ab eis miseriis, quae consecutae sunt, morte vindicavisse.

[330] Nos autem, Brute, quoniam post Hortensi clarissimi oratoris mortem orbae eloquentiae quasi tutores relicti sumus, domi teneamus eam saeptam liberali custodia, et hos ignotos atque impudentes procos repudiemus tueamurque ut adultam virginem caste et ab amatorum impetu quantum possumus prohibeamus. equidem etsi doleo me in vitam paulo serius tamquam in viam ingressum, priusquam confectum iter sit, in hanc rei publicae noctem incidisse, tamen ea consolatione sustentor quam tu mihi, Brute, adhibuisti tuis suavissimis litteris, quibus me forti animo esse oportere censebas, quod ea gessissem, quae de me etiam me tacente ipsa loquerentur viverentque mortuo; quae, si recte esset, salute rei publicae, sin secus, interitu ipso testimonium meorum de re publica consiliorum darent.∎

— И все же, — сказал Брут, — я всегда полагал Гортензия великим оратором, особенно когда он защищал Мессалу в твое отсутствие.

— Несомненно, — ответил я. — Я читал его речь, что была опубликована слово в слово. Годы с 95 по 50 были временем его расцвета; а с 81-го, времени диктаторства Суллы, и до конца этого периода и я был на том славном поприще. Его голос умолк с его смертью, мой же умолкает с гибелью республики.

— Прекрати эти мрачные пророчества!

— Как скажешь, да ведь только это твоя беда. Ему повезло: он успел уйти, не увидав тех ужасов, что давно предвидел. Мы вместе с ним наблюдали, как прорастают из частных амбиций ростки гражданской войны, и оплакивали покидающую общество надежду на мир. Но удача, felicitas, не оставила его и на этот раз, избавив смертью от той мерзости, что затем наступила.

И вот теперь, после смерти Гортензия, мы с тобой, Брут, остались приемными родителями осиротевшего Красноречия. Давай сохраним его в стенах нашего дома под благородной опекой, охраним его, словно деву, от этих убогих шустрых женихов, любителей-дилетантов. И все же мне жаль, что я будто опоздал выступить в жизненный путь, не успел пройти его до заката, и теперь меня накрыла мрачная ночь республики. Я утешаюсь твоими добрыми письмами, где ты поддерживаешь меня и призываешь собраться с духом, поскольку мои дела, когда умолкну я, переживут меня и будут за меня говорить. Они, если все выйдет хорошо, восславят Республику, ну, а если нет — станут ее надгробным словом.∎
Tags: history, latin, russian
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 23 comments