L. Fregimus Vacerro (fregimus) wrote,
L. Fregimus Vacerro
fregimus

ad fregimam de libero arbitrio voluntatis

fregimae suae freg. sal. dic.,

lectica передала мне разговор с тобой о свободе воли; мне показалось, что у тебя сложилось не совсем верное понятие, будто бы этот предмет следует отринуть в любом рассуждении. Ты знаешь, что я хмурюсь, наблюдая, как свободу воли бездумно и чрезмерно приплетают для объяснения всяческих процессов. Не берусь утверждать, что знаю, когда такой объект нужен, а когда будет излишним; мне бы хотелось порассуждать, скорее, о том, когда и как выделяют объекты мира, которыми мы затем играем в уме, словно бы они были настоящими.

Представь себе, что ты наблюдаешь работающий мозг. Каким-то образом сделалось так, что ты можешь видеть каждое срабатывание нейрона, где бы оно ни происходило. Пусть еще сделалось так, что ты можешь воспринять эту информацию по мере ее поступления (последнее организовать проще — сделать запись и проиграть ее в замедленном темпе). Увидишь ли ты там действие свободной воли? Наверное, нет: для каждого срабатывания нейрона ты сможешь объяснить, отчего оно произошло. Ты будешь наблюдать работы очень сложной, но детерминированной (или где-то стохастической) машины, где любое действие имеет или непосредственную причину, или понятную вероятностную природу. Не думаю, однако что такое разглядывание приведет тебя к пониманию работы таких сложных механизмов, как сознание, личность или воля. Примем как данность, что именно свободы воли, как агента, принимающего решения, ты не обнаружишь — никому такого предмета наблюдать пока не удавалось.

В то же время, каждый человек знает, что он свободен в своих поступках — настолько, насколько он сумел вырастить в себе свою человеческую сущность. Каждый знает, что у него есть желания, привязанности, воля, ум, «я» — все то, чего ты не видела в том первом мысленном эксперименте. Но следует ли поэтому отринуть все эти понятия? Думаю, что ты встретишь рассуждение, которое без них и представить себе невозможно. Нет ли в этом противоречия? Как нам свести в одну систему наши знания о том, что мы не наблюдаем таких вещей, как свобода воли или эго, на томографе или энцефалографе с нашими интуитивными знаниями о том, что эти вещи есть?

Здесь мне бы хотелось рассмотреть пример другой сущности, которая для тебя, атеиста, не ощутима так непосредственно, как своя воля. Это понятие души. Могу тебе с уверенностью сказать, что никакой души ты, разглядывая работу мозга, не наблюдала. Но — обратимся к рассуждению Д. Хофштадтера из первой главы в книге I Am a Strange Loop, где он рассказывает, как в течение жизни у него менялось отношение к вегетерьянству. Ведь он рассуждает там именно о размере души, о том, что одни живые существа, казалось бы, наделены обширными душами, а другие, например, рыбы, — малыми. Это атеистическое понимание души (не знаю о других религиях, но в католичестве, во всяком случае, душа дается богом только людям). Можно ли произвести такое рассуждение на темы морали и этики, исключив из числа рассматриваемых предметов души? Если мы попытаемся это сделать, то, вероятно, нам не удастся объяснить даже, почему людей нельзя есть. Подумай сама, ведь такая хорошо усваиваемая органика в природе просто так не пропадает; во всяком случае, черви никогда не растеряются: уж им-то наши моральные томления неведомы! И все-таки, для нас, как для людей, каннибализм запрещен внутренним запретом. Для озвучивания этого запрета понятие души подходит более, нежели любое другое.

Часто приходится видеть, как «душа», «я», «свобода воли» вводятся в размышление только тогда, когда без них уже делается невозможно обойтись. Такое мышление весьма однобоко. Столь неожиданное изменение набора объектов, над которым ты размышляешь, может полностью перекроить ту систему, над которой ты думаешь; это окажется уже совсем иная система. Поэтому, лучше всего было бы не бояться этих будто бы «ненаучных» понятий: все зависит от того, над чем именно ты размышляешь. Не могу дать тебе готовых советов о том, когда какие объекты требуются; это, скорее, приходит с опытом мышления. Единственный совет, который я могу здесь тебе дать — не бойся включать в свои умственные конструкции ничего, что тебе кажется важным: не должно быть ничего, принимаемого в них или, наоборот, изгоняемого по причине того, что оно общепринято, или популярно, или осуждаемо.

Произнося здесь слово «система», я употребляю его в кибернетическом смысле. Кибернетическое мышление лежит между, или, лучше сказать даже, немного в стороне от дихотомии холизма и редукционизма. Исследование систем несет одновременно черты редукционизма в смысле отбора объектов, которые ты включаешь в систему, и холизма, когда вслед за тем рассматривается нередуцируемое поведение системы как целого. В нашем воображаемом эксперименте с разглядыванием мозга система не выделена обозримым образом, ведь рассматривать взаимодействие миллиардов нейронов холистическим образом невозможно, и потому не следует от нее ожидать ответов на многие вопросы.

Хочу показать тебе на примере, как в одной и той же ситуации система для исследования выделяется совершенно иначе. Предположим, некий человек падает на землю с высокого этажа и разбивается. Здесь разные участники расследования выделят разные системы. Общим между ними будет то, что система получает сигналы извне на своих границах, но действует в соответствии с ними по внутренним правилам. Это есть критерий правильного обозначения системы в мире. Патологоанатом, который производит вскрытие, установит внутреннюю причину смерти, например, ушиб тканей, перелом позвоночника, последствия, к которым это привело — как развивались события в ушибленном организме. Следователь не будет интересоваться внутренним устройством пострадавшего; вместо того, его будет интересовать, было ли совершено преступление, был ли человек столкнут с высоты, что к этому привело, какие криминальные дела закончились убийством. В системе криминального расследования нет места ни печени, ни селезенке; патологоанатома, с другой стороны, не интересуют криминальные занятия бывшего пациента. Если следователь спросит, в результате чего человек умер, какие у него были повреждения — врач ответит, что это была, скажем, остановка сердца, вызванная ушибом (шаги внутреннего процесса), возникшие в результате большого внешнего ускорения (сигнал на границе системы). Он может проследить свою систему назад во времени только до этого сигнала, но он не в состоянии ответить на вопрос о том, что вызвало этот сигнал. Упал человек с третьего этажа или пятнадцатого? Возможно, патологоанатом ответит, что сила удара более совместима с падением с большей высоты, чем третий этаж. Упал он сам или его столкнули? На этот вопрос он ответить не сможет, если только нет явных следов борьбы — других сигналов в нашем кибернетическом понимании. С другой стороны, для следователя неважно, уцелела ли селезенка погибшего — объект «селезенка» отсутствует в его изучаемой системе. Зато в системе следователя появятся объекты, которые не видны патологоанатому, например, «ревность», «жадность», даже если они были свойственны самому потерпевшему. На один и тот же прискорбный случай разные специалисты смотрят по-разному, и каждый выделяет свою систему со своим внутренним устройством и обменом сигналами со своей внешней средой.

Вернемся теперь к свободе воли. С точки зрения, например, неврологической такой объект существовать не имеет никакого права. Мы можем разглядывать внутренние процессы в мозге и то, как они влияют на исходящие из него сигналы и его внутреннее состояние. В то же время, мы не можем перенести эту систему в суд: в суде не будет считаться защитой утверждение о том, что действия подозреваемого в преступлении вызываются неким неподвластным ему процессом в мозге, и, следовательно, он отвечать за них не может, — хотя это и будет верным с точки зрения исследователя-невролога! Решение вопросов в уголовном праве основывается на том, что люди обладают свободой воли и могут как совершить преступление, так и воздержаться от этого, целиком исходя из своего внутреннего этического и морального шаблона поведения. Здесь мы видим пример того, как одно и тоже явление — поведение человека — будет рассмотрено с точки зрения двух разных систем, со своими внутренними объектами и правилами.

Так понимая системный подход, мы избавимся от противоречия в рассмотрении одного и того же процесса с разных точек зрения. В двух разных системах, которые мы выделяем в реальности, имеются разные объекты, которые по-разному взаимодействуют между собой. Какое отношение это имеет к реальности? Можно сказать, что и та, и другая, и еще многие возможные системы по-разному описывают реальность, дают нам различное ее понимание. Реальность — слишком сложная штука, чтобы можно было ее понять одним простым методом, и каждый малый ее фрагмент таит в себе почти неисчерпаемую кладезь неизведанного. Почему так происходит — я не могу сказать, но мы можем пофантазировать, что, наверное, так уж устроено человеческое понимание. Можно сказать, что оно такое слабое и немощное, что не способно охватить целиком малого кусочка реальности мира. Что ж, пусть так. Понимать свою ограниченность и намечать путь к ее преодолению — это очень большой шаг к пониманию неисчерпаемого разнообразия природы. Мы называем этот путь наукой.

Позволь мне на этом закончить: не смею более утомлять тебя занудными философстовованиями. Cura ut valeas.
Tags: brain, chaos, science
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 62 comments