L. Fregimus Vacerro (fregimus) wrote,
L. Fregimus Vacerro
fregimus

Почему Россия верлибром не пишет?

Михаил Гронас, преподаватель русского языка и литературы в Дартмут-колледже, поэт, в том числе и верлибрист, рассуждает о том, почему в России белый стих не приживается, в то время как Запад сто лет тому расстался с органичениями формы, метра и рифмы: “Why Did Free Verse Catch on in the West, but not in Russia? On the Social Uses of Memorized Poetry.” (PDF, англ., 48 стр.; см. также обсуждение в журнале languagehat)

Выписки и грубый конспект. Абзацы по-английски — выписки, по русски без кавычек — мой конспект, в кавычках — цитаты по оригиналам, приведенные у Гронаса по-английски, иногда несколько расширенные.

«Наука живет не сенсацией нового, ранее не известного, а постоянным возвращением к старому, давно известному, но осмысляемому каждый раз с учетом все большего объема информации и новых представлений о возможных связях между фактами. Я прекрасно понимаю, что найти такого читателя практически невозможно, именно поэтому повторно говорю - вдруг кто, листая с конца, открыл как раз на этой странице - что не надо меня читать. Тот, кто пишет кровью, хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть. Я ненавижу читающих бездельников. Лучше телевизор смотрите.» (Револьт Пименов, «Воспоминания», т. 1)

Платон иронизирует над заучиванием наизусть большого количества текстов в «Законах», полагая, что запоминание приводит к привычке некритического восприятия. Ксенофонт, «Симпозиум», приводит другой аргумент против педагогической пользы от механического заучивания: оно не развивает привычки к аналитическому или вообще мышлению: «Ну, и знаешь ты кого нибудь глупее [рапсодов]?» — «Нет, пожалуй». [Кто только этих аргументов позже заново не изобрел! —f]

Локк, “Thoughts Concerning Education” ругает заучивание на том основании, что заученное не анализируется должным образом и, тем самым, остается бесполезным грузом. Далее философия западного Просвещения поддерживает эту традицию.

Две технологии, умаляющие достоинства заучивания: 1) визуальные средства [здравствуй, PowerPoint! И здесь ты… —f] и 2) книгопечатание. К началу XX в Америке только «педагогические ретрограды» сохраняют заучивание в западных школах. Заучивание поэзии держится несколько дольше, подвергаясь суровой критике (Дьюи “The School and Society” ) [сюда же рассказ Марка Твена про «Гайавату». Забыл название. —f]; в наше время полностью исключено из программы. Европа пошла в ту же сторону, хоть и с отставанием.

Бродский заставлял амер. студентов учить стихи. Студенты жестоко сопротивлялись, но “Something had happened to change their minds. The poems they’d learned were now in their blood, beating with their hearts.” (Muske-Dukes [ученица Б.] 2002)

Д. Хофштадтер вспоминает русскую знакомую “Natasha was not a literary scholar, or even a student of Russian literature — she was a fairly typical product of the modern Russian educational system.” Тем не менее, она, в ответ на начало любой строфы из «Онегина», прочитанной Х., немедленно вспоминала окончание. Сам Х. знает «Онегина» наизусть.

Дальше глава 6 об истории заучивания поэзии в России XIX в. и огромном влиянии на него наша-вся.

Глава 7 о советском периоде. Причины «престижа и символического значения», придаваемого литературе в российском образовании.

Критика Толстого и др. — в целом, пока синхронно с Западом.

Самиздат.

as the state and ideology stabilized and congealed in the early thirties, school poetry memorization was rediscovered as one of the most effective weapons for infusing a sense of national and ideological coherence into the minds of Soviet children.

As Soviet ideologues learned only too well, memorized poetry is a weapon that cuts both ways…

…survivors of the GULAG offer moving evidence of the magnified — or enhanced — social and psychological importance of memorized poetry under conditions of extreme deprivation. …keeping private written texts was mostly forbidden. The same with reading: although some exceptions were made, and specific regulations varied, keeping books was either proscribed or practically impossible… These limitations prompted the reversion of camp culture to oral and mnemonic channels of communication and textual transmission.

«Впоследствии, сидя в тюрьмах долгими месяцами и даже годами, я имела возможность наблюдать, до какой виртуозности доходит человеческая память, обостренная одиночеством, полной изоляцией от всех внешних впечатлений. С предельной четкостью вспоминается все когда-нибудь прочитанное. Читаешь про себя наизусть целые страницы текстов, казалось давно забытых. В этом явлении есть даже нечто загадочное». (Е. Гинзбург, «Крутой маршрут»)

Свидетельства Лариной-Бухариной, Солженицина. Лишенные книг, карандаша и бумаги, сочиняли и запоминали стихи.

Solzhenitsyn reveals two important properties of memorized verse that were critical in the camp. The first has to do with sanity: due to its ability to harmonize the mind, memorization may serve as a preventative against mental deterioration. The second concerns dignity: being both concrete and tangible and yet completely immaterial, mnemonic possession is unalienable; it cannot be discovered or destroyed…

Зеки передавали друг другу тексты, читая по памяти и заучивая на слух.

Finally, the last facet of the phenomenon of memorized poetry in the camps has to do with another aspect of social interaction, even more important than the exchange of goods and services. Memorizing poetry, being a quintessentially private and individualistic experience, paradoxically serves to delineate social groups into those who share a common mnemonic storehouse and those who do not.

«Я захлебывалась от радостного изумления, когда [сын Василий Аксенов] в ту же первую ночь стал читать мне наизусть те самые стихи, с которыми я жила, погибала и снова жила все эти годы. Так же как я, он находил в поэзии опору против жестокости реального мира. Она — поэзия — была формой его сопротивления. В той первой ночной беседе с нами были и Блок, и Пастернак, и Ахматова. И я радовалась, что владею в изобилии тем, что ему от меня хочется получить…

Он раздумывает несколько минут. Потом формулирует довольно четко:

— Мать — это прежде всего бескорыстие чувства. И еще... Еще вот что: ей можно читать свои любимые стихи, а если остановишься, она продолжит с прерванной строчки...» (Е. Гинзбург)

Аристотелев anagnorisis.

Whereas in the West (especially in the English-speaking world) rote memorization of poetry was gradually eliminated from school curricula in the first decades of the twentieth century, in Russia this practice survived until the end of the Soviet period. To use an overtly dramatic metaphor, both the Soviet and the dissident cultures used memorized verse as a weapon in the cognitive war for the most valued possession — memory, thus allowing the mnemonic, that is rhymed and metrical poetry to survive into the twenty-first century.
Tags: history, russian
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 42 comments