L. Fregimus Vacerro (fregimus) wrote,
L. Fregimus Vacerro
fregimus

Сравнительно-историческая лингвистика

Ни для кого, наверное, не секрет, что языки со временем меняются. Чем более древние тексты на русском языке мы прочтем, тем более необычного для наших современников мы увидим. Вы увидите не только устаревшие слова, но и элементы синтаксиса, которые более не применяются: я недавно писал, например, о дательной абсолютной конструкции, которая вышла из употребления, как бы ни призывал Ломоносов сохранить ее за воспринимаемую им красоту. Меняется не только синтаксис, меняется и морфология, и фонетика, и семантика слов. Вспомните начало «Слова о плъку Игоревѣ»: «Не лѣпо ли ны бяшетъ, братие, начати старыми словесы… повестий о плъку…». Допустим, что слово «лѣпо» — «красиво» — вы знаете, хотя здесь его значение и отличается от современного; вернее будет сказать, «следует», «пристало», «хорошо». Но что такое «бяшетъ»? Это форма глагола «быть», которая отсутствует в современном языке, имперфект единственного числа третьего лица. А что такое «братие» — так раньше говорили слово «братья»? Нет, это собирательное существительное «братия», но только в звательном падеже, падеже обращения к кому-либо, тоже исчезнувшем. А «ны»? Это «нам» — дательный падеж от «мы». А почему начать старыми «словесы», а не «словесами»? Таков был творительный падеж мн. ч. от слова «слово». А в слове «плъку» — можете читать его как «плоку» — случилась метатеза, перестановка соседних букв. Такое часто бывает со словами в разных языках: например, слова bird, horse и third звучали в староанглийском как bryd, hros и thrid. Далее, в слове «лѣпо» имеется буква ять «ѣ». Всем, наверное, известно, что ее отменили в письме 1918 году, и тогда она уже читалась неотличимо от «е». Но раньше она передавала иной звук, возможно, дифтонг [iē] после мягких согласных. А англичане, бывает, записывают русское «нет» на слух как “niet” — задумаешься, не слышны ли до сих пор остатки древнего «нѣт»…

Когда мы рассматриваем два состояния языка в различные моменты времени, мы видим, что изменения происходят порой радикальные. Можно ли наблюдать за этими изменениями? Любопытно, что еще в середине XX в. считалось, что изменения эти настолько постепенны, что заметить их немыслимо; Л. Блюмфилд сравнивал возможность такого наблюдения с наблюдением за ростом дерева. Но эта теория, хотя и доминировала на протяжении десятилетий, не способна объяснить некоторых изменений, которые не могут произойти постепенно. Переход /ѣ/ в /е/, конечно, может происходить на протяжении поколений, но постепенная метатеза? Очевидно, что промежуточные состояния между «о плоку» и «о полку» невозможны. И как же происходило такое изменение? Как в глупом анекдоте про отделение Латвии от СССР и собаку Шарика, все в один день проснулись, начали говорить «о полку», да еще дивились, как вчера они говорили неправильно? Само собой, нет. Чтобы понять это, вспомним, что язык — не единое тело, а как будто род или вид, сущность, состоящая из множества индивидуальных идиолектов-организмов, варьирующихся в пределах общих свойств. Одни люди говорили так, другие —иначе. Они друг друга понимали, хотя, вероятно, и морщили нос, когда кто-то говорил «неправильно». Можно все чаще услышать, как в английской речи проскакивает aks вместо ask. Разумеется, сказанное относится не только к перестановке звуков в слове (этот процесс как раз обычно не очень систематичен), но и в большей степени к общему изменению звуков в строе языка, где изменения носят глобальный характер. Например (Deutscher 2005), среди молодых англичан наблюдается тенденция произносить начальный /þ/ как /f/: it's going to funder on Fursday, I fink. Возможно, мы наблюдаем готовящееся глобальное изменение в английском языке (а возможно, эта вариация со временем исчезнет — к сожалению, предсказывать их судьбу мы не умеем).

Известны исторические примеры подобных глобальных звуковых изменений в языке. Те из вас, кто изучал латинский язык, наверняка обратили внимание на то, что в некоторых однокоренных словах и формах слов наблюдается r там, где, казалось бы, следует ожидать s. Например, в словах ius, honos, flos при склонении вместо s появляется r: iuris, honoris, floris. В слове uxor, жена, имеется суффикс -sor, а в слове soror, сестра, этот же суффикс произносится -ror. По счастью, это изменение произошло уже в эпоху письменного языка, и мы можем наблюдать его и даже назвать точную дату: 200-е годы до н. э. Изменение это заняло менее 100 лет; вполне возможно, что оно как бы «готовилось» дольше, люди все чаще произносили r вместо s, а спонтанная «реформа орфографии» заняла совсем уж малое время (Тут следует заметить, что письменное изменение произошло в нескольких латиноязычных областях Лациума, и, видимо, достаточно независимо). Изменение s в r происходило по строгому правилу: только s между двумя гласными перешла в r, а s в конце или начале слова, или соседствующая с согласным, так и осталась s. Поэтому в классическом латинском языке мы находим ius и iustus (соседство st), но iuris из iusis, где s оказалась между двумя гласными звуками. Слова iusis, honosis и sosor можно даже писать без звездочек (звездочками лингвисты отмечают не найденные в источниках, но реконструированные формы), потому что эти слова найдены в древних латинских письменных источниках — на бронзовых табличках, где записывались важнейшие документы, и на глиняной посуде. Мы не знаем, отчего фонетические изменения в языке всегда принимают вид таких простых правил, почему они настолько упорядочены; этот эмпирический факт, однако, позволяет нам заглянуть в историю языков на огромную глубину — тысячи лет до изобретения письма.

Поскольку мы понимаем, что языки находятся в состоянии непрерывного изменения, нетрудно себе представить, как образуется два языка из одного. По мере того, как численность населения успешного народа растет, он заселяет все большую территорию. Храбрецы в компании первопоселенцев уходят на границы заселенных территорий, чтобы основать новые города. Пограничные поселения оказываются так далеко друг от друга, что перестают общаться между собой: ведь письменности еще нет, и они не пишут друг другу и не звонят по телефону. Постепенно языки этих новых городов настолько расходятся с языками других, изначально говоривших на одном и том же языке прадедов, что люди, даже если и встретятся, перестают понимать речь друг друга. Так на месте одного языка образуется два — или сразу больше. Вначале они достаточно близкородственны, но через столетия их дочерние языки разойдутся друг от друга все дальше и дальше.

Тогда у нас возникает естественный вопрос: как можно выяснить, какие из современных языков находятся в близком родстве, какие в более далеком, а какие вообще друг другу не родственники? Решением этого вопроса занимается сравнительно-историческая лингвистика, сравнительно молодая наука. Еще в энциклопедии Дидро можно найти указание на то, что французский язык родственен… ивриту. Впрочем, недавние лингвистические «находки» академика совсем иных наук Фоменко и клоуна Задорнова идут намного дальше. А как дело обстоит в настоящей науке? Начнем с небольшого экскурса в историю.

Идея о научном сравнении языков, как это часто бывает с великими идеями, «носилась в воздухе» во второй половине XVIII в. К тому времени уже появились публикации сравнения языков в группе, которую мы сейчас называем финно-угорской. Однако, толчок к развитию будущей индоевропейской компаративистики дало выступление знатока санскрита У. Джонса на конференции ориенталистов в Калькутте в 1786 году, где он сказал: «Санскрит… имеет сильное сходство с [греческим и латинским], как в корнях слов, так и в грамматических формах… столь сильное, что ни один филолог, исследовав все три, не может не прийти к мысли, что все они произошли из общего источника, который, вероятно, более не существует. Имеются также и причины, пусть не такие серьезные, предполагать, что кельтский и готтский языки… имеют то же происхождение, что и санскрит, и древнеиранский также принадлежит той же семье». Первое систематическое сравнение между индоевропейскими языками опубликовал Ф. Бопп в 1816 г., а за ним Я. Гримм (один из братьев Гримм, известных по записи сказок), вслед за работами Р. Раска, детально разрабатывали происхождение германских языков из, как мы будем называть общий источник, протоиндоевропейского языка (ПИЕ). Он первым вывел детальные законы изменения звуков, произошедшие между ПИЕ и реконструированным протогерманским (ПГ) языком, от которого в свою очередь произошли германские языки: немецкий, голландский, английский, скандинавские и некоторые другие.

Если мы рассмотрим лексические соответствия между, например, латинскими и английскими исконными (незаимствованными) словами, то увидим определенную систему соответствий. Например, латинским словам duo, decem, dingua (древняя форма lingua) соответствуют английские слова two, ten, tongue; латинским pater и pisces — английские father и fish, и так далее: таблицы родственных слов будут весьма внушительны. Налицо соответствие латинских /d/ и /p/ английским /t/ и /f/. Неизбежно следует предположение, что некие согласные в протоязыке дали соответствующие согласные в поздних языках: ПИЕ /d/ → лат. /d/, англ. /t/; ПИЕ /p/ → лат /p/., англ. /f/. Нужно заметить, что согласные ПИЕ мы обозначаем здесь /d/ и /p/ пока условно; у нас нет никаких причин предполагать пока, что они звучали именно так. Сопоставив внушительнейший список слов, Гримм пришел к довольно строгим правилам изменения звуков от ПИЕ к протогерманскому, часть из которых выглядела так:

bh → b → p → f
dh → d → t → þ
gh → g → k → x

Каждый звук сместился ровно на одну позицию по стрелке: где в ПИЕ был звук /b/, в ПГ стал /p/, а где был /p/, там сделался /f/, и так далее.

Нужно сказать, что система Гримма подразумевала большое число исключений. Например, слова «отец» и «брат» звучали в ПГ как *fader и *broþer, а по правилам Гримма первое должно было давать *ph2ter → **faþer. Появление d на месте, где ожидалось þ, по закону Гримма «незаконно». Лингвисты искали объяснения и этим исключениям — и вновь строгое и простое правило нашлось. Отыскал его уже значительно позже, в 1875 г., К. Вернер. Оказывается, выбор того, во что превращается t в ПГ — в d или в þ — определялся… ударением. При всей похожести слов ПИЕ *ph2tēr и *bʱrātēr, ударение в них падало на разные слоги. Как это определили? По образцу ударения в греческом и санскрите, самым древним из документированных потомков ПИЕ. В первом слове ударение падает на последний слог, а во втором — на предпоследний. Правило Вернера формулируется тоже очень просто: ПИЕ t следом за безударным слогом озвончается в d, а во всех остальных случаях следует закону Гримма и дает þ. Следуя этому же правилу, ПИЕ p «выбирает», сделаться ей f или b, а k переходит в h или g.

Система из этих двух правил настолько хорошо описывает фонетические соответствия между двумя реконструированными языками (а из них, в свою очередь, по своим правилам выводятся известные, записанные языки — латинский, греческий, санскрит, староанглийкий… ), что лингвисты позволяют себе роскошь постулировать «догму» компаративистики таким образом: фонетические изменения охватывают равным образом все звуки языка без исключения. Так уж и без исключения? Исключения, конечно, имеются, но они объясняются иными механизмами, позволившими им «спрятаться» от неумолимых фонетических правил. Одни слова заимствуются из языков соседей в то время, когда изменение звуков уже завершилось, другие принимают неожиданную форму по аналогии с другими словами. Если, например, вы сравните ряды числительных в санскрите, греческом, латинском и русском, то сразу заметите их родство:

dvā — dúō — duo — два
trīni — tria — tres — три
catvāri — téttara — quattuor — четыре
nava — ennéa — novem — девять
daśa — déka — decem — десять

Какое слово явно «лишнее»? Совершенно верно, «девять». По правилам реконструкции оно должно звучать как *невять. Однако, из-за соседства с «десятью» в счете, «*невять-десять» превратилось в «девять-десять».

Здесь вы, наверное, зададитесь вопросом, и совершенно справедливо: а не дурят ли себе головы лингвисты такими «законами»? Ну, реконструировали никем не слыханный язык, о котором не осталось ни одного свидетельства, объяснили, как он произошел из еще одного, более древнего языка, составили правила, а что в правила не вписывается, объясняют, как это в школьной грамматике делается, исключениями. Так ведь все, что угодно, можно объяснить? Из этого заблуждения и возникают «альтернативные» этимологии фоменок и иже с ними. Дело в том, что правила эти возникли из сопоставления десятков, если не сотен тысяч слов, а исключений находится лишь ничтожная доля. Сравнительный метод дает настолько надежное основание для реконструкции, что его не могут пошатнуть единичные исключения из правил; напротив, исключения как раз интересны тем, что за ними скрыты другие механизмы появления слов. Например, заимствование слов говорит о взаимодействии народов — носителей этих языков. Проследив историю заимствований, можно добавить звено к реконструкции истории самих народов. Компаративный метод позволяет даже датировать заимствования: ведь слова, будучи заимствованы в язык, точно так же начинают изменяться со временем по общим для всех слов правилам, а о правилах известно, когда они работали. По специфическим изменениям слоев заимствованной лексики можно узнать, когда происходило заимствование, а, значит, и узнать, что народы находились в тесном контакте.

Даже сама лексика приоткрывает нам тайны жизни народа — носителя языка. В ПИЕ реконструируется слово для «колеса» — значит, люди, говорившие на нем, уже знали колесо. В нем имеется слово и для «лошади» — значит, лошадь была уже одомашнена. Было известно слово для снега — значит, они жили в тех местах, где бывает снег. В ПИЕ есть слова для «овцы», «быка» и «плуга», а вот слова для «железа» не реконструируется. Эти языковые открытия позволяют нам попытаться внести абсолютные даты в нашу «языковую палеонтологию»: известно, что козы и овцы были одомашнены к 8000 г. до н. э., коровы и быки к 6500, а лошадь к 4000 г.; плуг также известен с 4000 г., а колесо с 3300 г. Значит, в 3300 г. до н. э. ПИЕ еще был единым языком. По другим признакам можно установить, что распад ПИЕ на протоязыки будущих больших ветвей завершился к 2500 г. до н. э.

«Фамильное древо» протоиндоевропейских языков можно изобразить так:


(увеличить)

Разумеется, общие корни слов не являются сами свидетельством того, что языки генетически связаны. Если языки разошлось недавно, то у них должен быть общий строй, похожая система падежей и глаголов и другие морфологические признаки — любое расхождение здесь должно быть разъяснено. В санскрите восемь тех же основных падежей, что и в ПИЕ, а в латинском семь. Хорошо заметно, что исчезнувший творительный падеж переложил свои функции на латинский аблативный («уходительный») падеж. В древнерусском тоже семь — там уже исчез аблативный. Можно проследить, как глагольная система ПИЕ преобразовывалась в латинскую, и многие другие вещи. Корни слов и фонетика составляют основу метода сравнительной лингвистики именно в силу разнообразия образцов («взрывной зубной после ударного слога») и куда большей строгости изменения. Однако, метод работает, только если сравниваются исконные слова языков, ведущие свое происхождение от единого языка-прародителя, и, следовательно, для применения сравнительного метода вначале надо доказать, что языки генетически родственны, а сравниваемые корни не заимствованы.

Иногда огромный слой лексики заимствуется одним языком из другого. Одним из таких примеров является английский, заимствовавший как латинскую лексику напрямую из средневековой церковной латыни, так и галло-романскую из языка норманнов, языка знати со времени завоевания Англии Вильгельмом (1066 г.) В результате такого триязычия, английская лексика разбивается приблизительно поровну на четыре части по происхождению между германской, латинской, (грубо говоря) старофранцузской; в четвертую часть входит греческая, малые заимствования из прочих языков и слова неясной этимологии. Германский слой тоже неоднороден: в нем находятся и исконные англосаксонские слова, и северогерманские заимствования через викингов, и заметный слой голландской морской лексики… Разумеется, в такой смеси выбирать слова для сравнительного анализа следует с очень большой аккуратностью.

Хотя западногерманская лексика не составляет в английском языке количественного большинства, нет никаких сомнений, что язык этот является западногерманским по происхождению. История заимствований известна и достаточно прозрачна. Любопытно отметить, что, хотя норманский язык и дал английскому очень большой запас слов, но на синтаксисе и морфологии собственно английского языка он особенно не сказался. Ближайшим родственником английского является голландский язык, и он претерпел примерно те же изменения и в падежах, и в глагольной системе, что случились и с английским, хотя и с отставанием на несколько сотен лет.
Tags: linguistics, scipop
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 117 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →